Автор: Козлов Дмитрий Александрович
Место проживания: г. Киев.
E-mail: Этот адрес e-mail защищен от спам-ботов. Чтобы увидеть его, у Вас должен быть включен Java-Script

После Сообщения всё окончательно пошло прахом. Мгновением ранее жизнь
была всего лишь кошмарной, а теперь её будто вовсе не стало, и осталась ли огромная,
всеобъемлющая темнота, посреди которой оказался Федотов.
Еще несколько секунд назад всё было значительно лучше.
Павел Федотов уже готов был залезть в костер, лишь бы спастись от туч
кровососущей мошкары. Лес вокруг был полон чужих и непривычных звуков, а
непроглядная тьма вокруг сгущалась, будто собираясь захлестнуть последний островок
света, вместе с репортёром, и его палаткой.

Федотов как раз переживал особенно
мучительный момент осознания собственной ничтожности – распадающийся брак,
рухнувшая карьера, бредовое задание убогой газетёнки, загнавшее его в эти леса – когда
на одну короткую секунду, сквозь какую-то прореху в тучах, каким-то мистическим
образом пробился сигнал мобильной связи, чтобы донести до него Сообщение. Появился,
и сразу пропал, как почтальон, доставивший похоронку.
Ещё до того, как нажать «Прочесть», Федотов заподозрил что-то неладное,
и подавил в себе желание не читать, выключить телефон, спрятать на дно рюкзака, и
постараться забыть о его существовании. Но существовала небольшая вероятность того,
что из редакции «Зелёного человечка» прислали очередное задание в их стиле, например,
найти поблизости снежного человека, или выловить в ближайшем озере за хвост русалку,
так что, вздохнув, Федотов нажал на кнопку.
Всё оказалось куда хуже.
Сообщение прислал её брат. Он был по натуре человеком молчаливым, и
сообщение оказалось ёмким и лаконичным: «Она попала в аварию. Врачи говорят, что
может не дожить до утра. Приезжай».
А дальше номер и адрес больницы. Коротко и чётко. Очень в духе человека,
который назвал своего ротвейлера Ротвейлер.
Вот и всё. И не стало ни печали, ни полесской глухомани вокруг, ни беспокойства
о ненаписанной статье. Не стало ничего, осталась лишь темнота, и - где-то там, далеко
- Она, её бьющееся сердце, и жизнь, способная угаснуть, словно этот маленький костер
посреди ночного леса.
Вдруг оцепенение как рукой сняло. Федотов вскочил на ноги, мозг лихорадочно
заработал, силясь выдать нужную информацию.
От Туманной Веси до ближайшей дороги, где есть шанс поймать машину, больше
пятидесяти километров напрямую. Вряд ли он успеет дойди, а затем поймать попутку, и
доехать до Киева к утру. А из самого наполовину вымершего посёлка в райцентр ездил
лишь древний автобус, один раз утром, а второй…
Федотов посмотрел на часы. До автобуса оставалось семь минут. Потратив
буквально долю секунды на размышления о палатке и вещах, которые необходимо
оставить, чтобы попытаться успеть вовремя, он бросился в темноту, прихватив лишь
фонарь. До развалин сельского клуба, у которого он этим утром – будто тысячу лет
назад – выскочил из доисторического «Лаза», даже бежать было значительно дольше
семи минут, но он надеялся на извечную привычку водителей немного задерживать
отправление, особенно в подобных медвежьих углах.
Глядя на луч бледного света, пляшущий на извилистой тропе перед ним, Федотов
чувствовал, как его подхватывает, и с ещё большей скоростью несёт вперёд невыносимое
чувство потери. Сообщение вдруг сделало все те проблемы, под грузом которых
рушились их отношения, столь же лёгкими и незначительными, как жужжание местной

мошкары. Под лопнувшей скорлупой из отчуждения, недоверия и нежелания понимать
друг друга вновь с огромной силой проступило то чувство, что когда-то молнией
пронзило их обоих. И мысль о том, какой страшной ценой далось это возрождение, едва
не заставила Федотова взвыть, подобно какой-нибудь местной шавке, изнывающей от
скуки.
Лес сменился сельской улицей, под ногами захлюпала вода, мерцающая в
колдобинах дрожащим звёздным светом. Туманная Весь, черт бы её побрал. Дабы
отвлечься от невыносимых мыслей, и постоянного отсчета роковых секунд, он вспомнил
о целом дне, потраченном на расспросы нескольких древних старцев, составлявших всё
местное население, о Вельшанской Топи.
«Аномальная зона… Древние легенды… Искривление пространства…» -
разглагольствовал редактор «Зелёного человечка» перед отправкой Федотова в
эту глушь. «Прекрасный материал для статьи». Ага, конечно. Ни один из десятка
встретившихся ему стариков даже говорить с ним не стал. Так, бурчали что-то невнятное,
или вовсе начинали креститься, и уходили, когда он упоминал факты, которые ему
удалось накопать в Интернете, вроде странных перемещений воинских частей в этих
местах на сотни километров во время войны, или свидетельств множества путников и
местных, начиная с XVIII-го века, о том, как, заблудившись в лесу, они оказывались
чуть ли не в соседних областях в невероятно короткий срок. Ничего этого, как, впрочем,
и другого, он здесь не услышал. Самым полезным оказался совет древнего старика,
сидевшего на стуле у развалин клуба. Из тех, что вечно сидят на сельских остановках,
в старой дырявой шляпе, и с соломинкой во рту. Его потемневшее, испещрённое
морщинами лицо будто сливалось с потрескавшимися стенами руин за его спиной, и
излучало спокойствие каменного истукана. Когда Федотов подошел к нему, и принялся
задавать вопросы, дед даже не удостоил его взглядом. Замолчав, Федотов всмотрелся в
глаза старика, мутные, словно закопченное стекло, и уже задумался, не мумия ли сидит
перед ним, когда старик едва слышно прошептал. «Оно тебе ни к чему. Нету здесь ничего.
Езжал бы ты отсюда, газета».
Действительно, дельный совет.
Федотов приближался к площади, про себя умоляя всех богов и богинь всех
возможных миров позволить ему успеть. Ведь такие как он, те, кто спешит к угасающей
вдали частичке самого себя, к величайшей из всех драгоценностей, всегда должны
успевать. А если нет, то к чему вообще жить в таком мире?
Преисполненный уверенности в успехе, Федотов вылетел на площадь, едва не
споткнувшись о ржавевший в траве старый велосипед. Он должен успеть. И он успеет.
Улыбаясь, Федотов поднажал…
И застыл, как вкопанный. В ярком свете фонаря, одиноко висевшего перед
клубом, он сумел разглядеть клубы пыли, оседающие на землю. Вдалеке слышался
натужный рев старенького автобуса, преодолевавшего подъём на выезде из села. Спустя
мгновение вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием репортера,
да воем собаки где-то вдали. Повсюду вокруг царил мрак, и Федотов чувствовал, как он
вползает в него, обвивая своими ледяными змеиными кольцами остатки надежды, удушая
её чернотой, а свет фонаря, и холодных, бесконечно далёких звёзд был бессилен разогнать
эту ночь внутри.
Все рухнуло. Она умрёт, и его даже не будет рядом. Он будет здесь, в Великой
Веси, охотится за глупыми хуторянскими чудесами. Глаза наполнились слезами.
В круге света под стеной клуба сидел старик. Всё тот же, что и утром. Репортёр
вдруг ощутил внутри ростки новой робкой надежды. Старик может знать кого-то, у кого
есть машина. Чёрт, да может у него самого есть какой-нибудь полусгнивший «Москвич».
За несколько бутылок…
Федотов направился к старику.
– А, снова ты, газета. Что, в палатке не спится? Комары донимают? – едва слышно

сказал дед, и сипло закашлялся. Или, быть может, засмеялся.
– Мне нужна помощь, – твердо сказал Федотов, подойдя вплотную. – Я заплачу,
куплю хоть бочку самогона, хоть вагон сигарет… - голос его задрожал.
– Тихо, тихо. Попридержи коней, – старик заговорил громче, а рисунок морщин
на его лице изменился. – Хоть тебе, городскому, в это сложно поверить, но я не пью, а
последнюю свою сигарету выкурил в 89-м, перед вторым инфарктом. Чего стряслось-то?
Ежели статья не пишется, то извиняй, брат, ничем помочь не могу. Вельшанская топь это
обычное себе болото, без всякой там чертовщины. Тут и писать нече…
– Мне нужна машина. То есть… кто-нибудь с машиной. Чтобы подвёз. Подвёз до
города. Или... – затараторил Федотов, и едва не прослушал ответ деда.
– Нет машины. Всего одна на ходу была, у Володи, так он поехал к родным в
Белоруссию…
На репортёра снова обрушилась многотонная глыба отсутствия каких-либо
возможностей и средств. Обрывки мыслей не складывались в цельный узор, кровь,
казалось, закипает в жилах, и, наконец, журналист не сдержался.
- Она умирает! – крикнул Федотов, и его слова эхом отразили руины. Репортер сел
на разбитый асфальт, и схватился за голову.
– Умирает… умирает… а я здесь…– бормотал он, чувствуя, как в глазах всё
плывёт от слёз. Отчаяние было поистине всеобъемлющим. Как же ему хотелось, чтобы
всё это прекратилось. Чтобы случилось чудо, и время повернулось вспять. Или, на худой
конец, чтобы какие-нибудь добрые пришельцы телепортировали его в Киев. Да уж, работа
в «Зелёном человечке» давала о себе знать.
Закрыв глаза, он представил себе её. Он не видел её, нет, лишь чувствовал.
Перебирал связанные с ней образы. Слова, молчание, прикосновения. То, чем она была
для него, нельзя было просто представить, как картинку. И он тонул в этих образах,
погружаясь в это теплоё забытьё, и чувствовал…
Чувствовал, как его трясут.
Открыв глаза, он увидел перед собой деда, в прояснившихся глазах которого
читалась тревога, и что-то вроде понимания. Должно быть, Федотов бормотал что-то про
себя, так как дед похлопал его по плечу.
– Видать, не просто так торопишься.
Журналист смотрел на старика, а затем встал, отряхнулся, и пошёл вслед за
ушедшим автобусом.
– Ты куда? – удивился дед. – Ты ж так даже и к утру до трассы не дотопаешь!
– Плевать, – бросил Федотов, не оглядываясь. – Я хоть попытаюсь. Сидеть на
месте я не намерен.
– Да погоди же ты!
Федотов услышал за спиной шаги, и, вздохнув, обернулся.
– Есть и покороче путь, – тихо, даже тише обычного сказал дед, предварительно
оглянувшись, будто кто-то посреди спящего села мог подслушать.
– Знаю. Через лес, напрямик. – Журналист устало махнул рукой. – Но там лезть
напролом через чёрт знает что, а у меня ни компаса нет, ни…
– Да нет, можно ещё лучше срезать. Другим путём, как говорил вождь, – сказал
дед, и направился в темноту. Федотов, недоумевая, двинулся следом. Как это «лучше
срезать», чем напрямик между селом и трассой? Впрочем, здесь может быть какая-нибудь
лесопилка, ферма, или ещё что-нибудь, где есть люди с автомобилями. Может, дед ведёт
его туда.
– Там можно будет договориться насчет машины? – спросил Федотов старика.
Тот вроде как кивнул, и пробормотал что-то утвердительное.
По обе стороны от них темнели дома, в большинстве своём пустующие, почти
не выделяясь на фоне стены стоявшего за ними леса. Старик вдруг остановился, и
повернулся к деревьям. Федотов увидел заросшую тропинку, теряющуюся среди сосен.

– Иди вперёд, никуда не сворачивай, и выйдешь куда нужно. Там недалеко, –
сказал старик, и хлопнул Федотова по спине. – Надеюсь, жена твоя поправится.
– «Куда нужно», это куда? – спросил Федотов, но старик только улыбнулся
беззубым ртом, и ушёл в темноту.
Вот ведь чёрт, подумал Федотов, включая фонарь и направляя его на тропу. Та
оказалась почти заросшей: вряд ли она ведёт к какому-нибудь оживлённому месту. Скорее
всего, там его поджидают разве что заваленные буреломом овраги, да волчьи клыки.
Впрочем, подумал Федотов, что ему терять? Хуже точно не будет.
И направился вперёд.
Тропинка довольно скоро превратилась в мощёную брусчаткой дорогу, что,
впрочем, не добавляло Федотову оптимизма: такие дороги в сёлах часто вели к каким-
нибудь коровникам или амбарам, практически всегда заброшенным. Впрочем, постепенно
он вообще перестал следить за дорогой, и думал лишь о Ней, вновь и вновь обращал
мольбы ко всему сущему, призывая спасти её, позволить ей жить. Он вдруг подумал, что
без всяких сомнений и промедлений отдал бы собственную жизнь в обмен на её спасение.
Федотов подумал, что, если он будет думать только о ней, сконцентрирует на ней все
мысли, всего себя, то это поможет ей, не позволит перейти последнюю границу. И он
думал, шагая вперед, а древняя, отполированная брусчатка поблёскивала впереди. Шаг за
шагом, и все мысли, нацеленные вдаль...
Он даже не заметил, как дорога упёрлась в стену из кустарника, за которым
слышался какой-то подозрительно знакомый шум. Федотов ринулся вперёд, не обращая
внимания на ветви, царапающие кожу, и рвущие одежду. Вперед, к этому шуму, и
забрезжившему впереди свету.
Журналист, покрытый царапинами, в разодранной грязной куртке, вывалился
из кустов на обочину широкой дороги, по которой в обе стороны неслись потоки машин.
После лесной темноты свет фар резал глаза. Он вдруг заметил рядом парочку подростков,
которые, взирая на него с ужасом, поторопились уйти.
Пока глаза привыкали к свету, Федотов пытался понять, где он находится.
Трасса М-01? Невозможно. Р-13? Тоже никак. Он взглянул на часы, и понял, что прогулка
по лесной дороге хоть и показалась ему вечностью, но заняла не больше десяти минут.
А потом глаза привыкли к свету, и Федотов понял, что свет этот исходит не
только от фар. Он понимал, что то, что он видит, невозможно, но у него сейчас не было
времени на такую роскошь, как неверие. И пришлось довериться собственным глазам и
рассудку.
Вокруг журналиста высились новостройки киевских окраин.
Как в тумане прошла поездка на такси до больницы. В голове носились
ошалевшие осколки мыслей о нуль-переходе, гиперпространстве, и прочей научной
фантастике, а над всеми этими обрывками огромными красными буквами полыхало
слово «НЕВОЗМОЖНО». Но это произошло.
Это было чудо.
Федотов несся по залитым бледно-синим светом больничным коридорам. Везде
было пусто, он уже готов был поверить, что попал в какой-то опустевший параллельный
мир, или что-то вроде того, когда он буквально налетел на медсестру. Она удивленно
посмотрела на него своими покрасневшими от недосыпания глазами.
Ещё несколько драгоценных минут он метался с этажа на этаж, от врача к врачу,
в поисках кого-то, кто знал, где она и что с ней, и во время этой беготни наткнулся на
её брата, который сообщил ему, что, вопреки первоначальным прогнозам, её состояние,
хотя и оставалось тяжелым, стабилизировалось. И если она в ближайшее время придёт в
сознание, то будет жить.
Сначала кто-то пытался втолковать ему, что вход посторонним в реанимацию
запрещён, и тому подобное, но они быстро сдались, стоило им заглянуть в глаза Федотова.
Его пустили внутрь.

Он вошел в палату, и увидел её, в окружении множества трубок и мониторов,
с мирной улыбкой на лице, таком белом, что оно почти сливалось с подушкой. Она
улыбалась, будто прилегла вздремнуть, убаюканная мерным шипением аппарата ИВЛ,
и попискиванием всей этой аппаратуры. Федотов подошел ближе, протянул руку, и
коснулся её щеки. Она была холодной.
А затем случилось чудо, уже второе за эту ночь. И она открыла глаза.