Разрешите представиться: мы – это мои ноги, мои руки, мое туловище и,

конечно же, моя голова!

А вместе мы – Усачев Максим Александрович, и сейчас, в эти несколько чудесных минут, когда все пространство каюты превращается в подсвеченный неоном танцпол, мы зададим жару всем этим мониторам, тумблерам и рычажкам! В бешеном данс-ритме мы кружим по каюте, мы подпеваем незабвенным «Тил ай кэн гет май сатисфэкшн!», потому что драйв бьет ключом, потому что бешеное веселье уже захватило нас целиком и тащит волоком, закручивает волчком, распластывает по отсвечивающим серебром гладким стенам и низенькому потолку. Подумайте сами, как можно не веселиться, когда

в кармане у тебя, именно тебя, ведь ты - еще просто ты, а не мы, и Максим Усачев – просто Максим Усачев, хомо сапиенс прямоходящий, а не набор соединенных друг с другом болтиками- гаечками деталей – так вот,

когда в кармане у тебя нет ни гроша, потому что ты, как последний дурак, работал-работал-работал на одном месте целых шестнадцать лет, а тут р-раз, и «ну, ты понимаешь, ничего личного - просто плановое сокращение», а ты больше ничего не умеешь, а специализация у тебя узкая-узкая, и ты уже не молод, чтобы начинать карьеру с нуля. И вот, ты шатаешься от одного бюро занятости к другому, и в каждом тебе просят подождать еще, и еще, и еще немного, потому что безработица нынче за тридцать процентов, и ты такой весь в тяжких раздумьях, потому что по ипотеке платеж просрочен вот уже как два месяца, и еще чуть- чуть, и окажешься без крыши над головой, а ведь она очень важна, эта крыша, ведь под ней - любимая жена, нянчит трехлетнего умницу-сынишку, и ее жалкие декретные выплаты закончились полтора года назад, и еще лапочку-дочку надо как-то снарядить в школу, как-никак, третий класс уже, слава Богу, да и блатной породы кот Вильмхельсон, любимец детей, огненно-рыжий, холеный и важный, как
его имя, тоже имеет права на трехразовую недешевую пайку, и ведь не выкинешь его на улицу, и не усыпишь, и даже не сдашь в приют, потому что дети – они ведь не поймут...

Поэтому, когда в один прекрасный день в твою дверь стучатся двое очкастых умников в дорогих костюмах и рубашках с накрахмаленными воротничками, один лысоватый и пониже, второй космато-бородатый и повыше, и оба из себя все такие видные профессора- ученые, и говорят, мол, здравствуйте, как поживаете, мы тут случайно прослышали про ваше нелегкое положение, и, в общем, у нас есть для вас предложение, от которого вы не сможете отказаться, ну вы сами подумайте: сто тысяч долларов сразу, и еще по десять тысяч ежемесячно мы будем перечислять вашей семье в течение двадцати лет, да нет, Бог с вами, какой розыгрыш, мы же серьезные люди!

Как тут не подпрыгнуть, рискуя ушибить голову о низкий потолок каюты, и не заорать во всю глотку: «САТИСФЭКШН!!!»

Адреналиновый шок от внезапной удачи настолько силен, что не обращаешь внимание на всю ту хрень, что холеные очкарики начинают нести дальше, например, про твою уникальную психическую устойчивость «героя-одиночки», которая встречается не чаще, чем у одного на десять миллионов, про нелегкую и ответственную, но чертовски важную миссию, которая тебе предстоит – стать первым человеком, ступившим за край солнечной системы, за ту невидимую границу гелиопаузы, где не дует солнечный ветер и начинается межзвездное пространство, и, вернувшись обратно, рассказать всем, как это было клево, про благодарность потомков, памятники тебя в бронзе, улицы, названные в твою честь, вот на это все и тому подобное ты не обращаешь ни малейшего внимания, хотя следовало бы, и подписываешь, подписываешь всякие шелестящие бумажки, которых оказывается целая кипа... Смысл всего происходящего доходит до тебя лишь тогда, когда первый трэк подходит к концу, и настает время немного погрустить, потому что следующая
на очереди

песня Энио Морриконе – та самая, под которую в «Профессионале» убивают героя Бельмондо. И вот, мы прекращаем бешеную скачку. Мы двигаемся мелкими выверенными шажками, медленно и плавно, изящно кружимся вокруг своего скрипучего, вмонтированного в пол каюты кресла, чтобы двигаться в один ритм с музыкой. Торопиться нельзя, иначе не поймаешь, не прочувствуешь вновь всю ту боль, что так внезапно сваливается на тебя, пока еще тебя, огромными ревущими волнами, которые следуют друг за другом, превращая происходящее в одно сплошное безумное цунами:

первая волна настигает тебя в Центре управления полетами, когда до тебя доходит наконец магический смысл трех цифр, составленных в единое число «СТО ШЕСТЬДЕСЯТ», ведь именно столько земных лет, разумеется, по предварительным расчетам, будет длиться полет туда и обратно, и ты понимаешь, что больше уже не увидишь никого из тех, ради кого и решился на все это, и вот, пока ты пытаешься хоть как-то осмыслить эти «сто шестьдесят» и наладить с ними

совместное существование, вторая волна уже поджидает на операционном столе, она очень коварна, эта вторая волна, до поры до времени она выжидает, прячась за туманной пеленой общего наркоза, она хихикает в кулак, пока безжалостные хирурги выполняют свою работу, кромсая на кусочки твое беззащитное тело, без сожаления выкидывая в большой черный мешок ставшие вдруг ненужными ноги, руки, ошметки туловища, внутренние органы и даже то, что делало тебя мужчиной... она в истерике катается по полу, держась за живот и стараясь не лопнуть от хохота, пока от тебя отрезают все новые и новые части, пока не остается всего-ничего, из которого выдирают позвоночник, головной мозг и глазные яблоки - все это дело затейники- хирурги помещают в питательный раствор и после в прямом смысле умывают руки, потому что теперь за дело берутся биоинженеры, они помещают остатки тебя в надежную искусственную оболочку, способную выдержать и сто шестьдесят, и двести, и даже пятьсот лет эксплуатации, не обозначив при
этом ни малейших признаков износа. Тогда-то, когда ты лежишь на столе посреди лаборатории и постепенно приходишь в себя после операции, она, рыча от нетерпения, набрасывается и заливает тебя всеми своими многочисленными литрами фантомных болей, которые еще долго будут отдаваться в мозгу пульсирующим эхо. А следом за ней торопится и третья, куда уж без нее, и вот она, не дав передохнуть, выныривает откуда-то из-за зеркала, в которое ты разглядываешь свое новое тело – и бьет под дых! Получите, мол, распишитесь: все сплошь металл и биоволокно! тогда и понимаешь окончательно, что ты – уже не ты, а мы, ведь единственное, что осталось здесь от Усачева Максима Александровича – грустные карие глаза под веками из искусственной кожи, вмонтированные в пазы-глазницы металлического псевдочерепа, и ты орешь, ты кричишь, визжишь об этом во всю глотку, а из механического рта доносится лишь смешное поскрипывание, потому что команды твоего мозга еще никто не умеет исполнять, ведь вам - тебе и твоей
новой оболочке - только предстоит установить дружеские взаимоотношения.

Но полноте, наконец говорим мы себе, окончив вращение и стирая со щеки несуществующую слезу, ведь мы не умеем плакать, грусть не может длиться вечно, ведь есть на свете штука, гораздо более жестокая и изощренная, и для нее сейчас самое время, потому что начинается последняя, третья из случайно затесавшихся на винчестер бортового компьютера песен, и это -

безымянная румба, у которой нет ни исполнителя, ни названия, а есть только горящая зеленым неоном в черном окошечке плеера продолжительность. Итак, этот временной отрезок, что продолжается наш последний танец, длиной в три минуты сорок четыре секунды, мы официально объявляем

«временем одиночества»

Знакомьтесь, мы - Усачев Максим Александрович! Мы очень рады, рады поговорить хоть с кем-нибудь, кроме нас самих, и даже если вы - просто плод нашего воспаленного воображения, мы все равно вам безумно, безумно рады!

За отведенные нам три минуты одиннадцать секунд мы хотим столько всего вам рассказать! Впрочем, если будем говорить о нас, то все равно не уложимся в срок, поэтому говорить буду только я, и вести речь буду только обо мне, а моему механическому организму в этот раз придется помолчать – ты уж извини, старина... Говорить я, конечно же, стану о румбе – об этом волшебном танце-чувстве, танце-любви, танце-одиночестве, буду говорить о нем потому, что его так любила моя жена, я расскажу вам о том, что мы танцевали его при любой возможности, на любой вечеринке, где играла румба, и даже занимались под эту музыку любовью... так вот, я всегда слушаю румбу последней.

Кто-то когда-то сказал, что в жизни каждого мужчины должно быть три женщины: хранительница домашнего очага, любовница и мать его детей. Мне несказанно повезло – моя жена стала для меня каждой из этих трех женщин, и из пестрой мозаики тоски по прежней человеческой жизни самый большой и яркий кусок – тоска по той, что так и не простила меня за то, что оставил ее без мужа, а детей – без отца.

За оставшиеся минуту и тридцать четыре секунды я также попробую объяснить вам, каково это – провести одному в тесной каюте тридцать восемь долгих лет, из которых тридцать шесть лет – без интернета, а тридцать один год – без радиосвязи, то есть в полной изоляции от человеческой цивилизации, и все это вдруг отключается так внезапно, что оказываешься совершенно к этому не готов, ведь все фильмы, передачи и музыку ты смотрел и слушал он-лайн, и совсем не утруждал себя захламлением винчестера, на котором теперь – всего три случайные песни, и это - одно из двух доступных тебе развлечений, а второе – отключить ненадолго тяготение и поплавать в невесомости, словно неуклюжая рыба...

Нет-нет, я понимаю: все это звучит смешно и выглядит совсем не так трагично, как есть на самом деле, и я только зря сотрясаю воздух и трачу ваше драгоценное время, но послушайте, в оставшиеся сорок пять секунд, когда ритм мелодии начинает постепенно замедляться, ведь румба потихоньку близится к своему завершению, я хочу, чтобы вы осознали всю никчемность и бесполезность моей жертвы, всю бесцельность моего практически бессмертного существования...

Я скажу так: на этом долбаном корабле я просто шатаюсь без дела,

ему – этому долбаному кораблю - совсем не нужен пилот, ему начхать на меня и на подвиг человечества, потому что всем здесь заведует бортовой компьютер, и я – только сменщик, лишь страховка для искусственного разума, на случай его аварийного отключения, вероятность которого – один шанс на миллион. Шепну вам по секрету, что я давно бы покончил с собой, никто бы этого даже не заметил, никому не стало бы от этого ни жарко, ни холодно, но встроенная в меня система безопасности никогда, никогда не даст мне этого сделать.

  Я – всего лишь заложник моих старых новых друзей из стали и биоволокна, и все, что мне доступно - это одно маленькое шулерство, его-то я и проворачиваю каждый раз после того, как заканчивается румба и в каюте вновь воцаряется тишина, и обязательно проверну вот-вот, когда истекут оставшиеся десять секунд, и вы знаете, что же я сделаю? О, скажу я вам, это так просто и в то же время так гениально, что остается только сожалеть о том, что я додумался до этого только на шестнадцатый год полета, всего и делов-то, упасть на колени возле кресла, и биться, биться, биться головой о стальной подлокотник, пока система безопасности, почуяв неладное, не впрыснет в мой мозг порцию транквилизаторов, подарив мне целых двадцать четыре часа блаженного забвения.

Евгений Ватаманюк